Проверено на себе
25. 09. 2017

Восточная пенсия


Ну вот, мой маленький дружок пенсионного или предпенсионного возраста. Прислала мне подруга “Восточную пенсию”. Стоп! Ошибка по Фрейду: “Восточную ПЕСНЮ” Ободзинского.
Боже мой, в ногах слабость, в остальных местах – сами знаете что.
Помню, как натурально я хохотала и непринужденно рассказывала неважночто неважнокому, лишь бы не рыдать. Потому что знала, что тот, в которого была влюблена вся школа, меня на танец не пригласит.
Я знала, что в песне пять куплетов, знала, что между ними еще проигрыши, и все это продлевает минуты невозможного счастья, когда ты стараешься не дышать в его ухо, а только вдыхать в себя опьяняющий аромат чего-то сильно пахнущего – производства стран народной демократии и купленного с боем в местной галантерее.
Вот погасили свет (наконец-то!) и раздались вступительные аккорды “Восточной”.
Я уже не пыталась натурально хохотать. Я дала слабину: замолчала и закрыла глаза, чтобы слезы не размазали мамину тушь, утыренную из дома для такого случая.
Впереди пять куплетов пытки плюс проигрыши, которые будут эту мою пытку продлевать. А он будет танцевать с Люськой Флиор, (да-да, это не ошибка, эта та самая, из “Грамерси-парка”) – тоненькой, с длинной челкой над длинными бровями, которые почти срастались на ее фарфоровой переносице.
Я очнулась, когда меня ткнула в бок моя соседка, а на мою руку легла большая ладонь, которая брала одновременно полторы октавы. В нашей школе у одного человека была такая ладонь. Он сам писал музыку, стихи и на переменках пел, аккомпанируя себе на гитаре (с собой таскал) или в актовом зале на рояле.
Я встала, вступление еще не закончилось, впереди у меня были пять куплетов счастья плюс проигрыши: “Восточная песня”.
Потом о нашем романе знала вся школа, включая учителей. На переменках мы убегали целоваться во двор, где буйствовала старая сирень. И до сих пор от ее аромата мне становится дурно. Память запахов – она самая сильная…
Да, о чем это я.
Включила я эту позднюю уже запись, присланную любимой-прелюбимой подругой.
В зале сидели мои ровесники. Они подпевали со слезами на глазах. Тетьки были полненькими, а дядьки были к тому же еще и лысыми. Про остальное вы сами все знаете.
Но слезы на глазах были, я вам клянусь! И хор голосов – тоже. Наверное, у них когда-то тоже был свой полутемный зал, дрожащая рука на плече и предвкушение счастья – целых пять куплетов плюс проигрыши.
Граждане пенсионеры, посмотрите, пожалуйста, на зал. Там сидим мы………

Проверено на себе
20. 09. 2017

Чайная роза-2

Не так давно опубликовала я свой пост “Чайная роза”. Тем, кто читал, можно сразу переходить к его продолжению (Часть 2. Увядание). Те несчастные, кто еще не ознакомился с сим шедевром, могут и должны (господи, прости меня)) читать с самого-пресамого начала.

Итак: “Чайная роза-2”
Часть I. Цветение
Наш филологический факультет МГУ называли «институтом благородных девиц», и это было похоже на правду. Никогда больше я не видела такой плотности молодых и красивых девиц. И все, в придачу, – умницы! Хотя дур среди них было тоже немало. К нам приезжали знакомиться, дежурили у выхода (мой первый муж “образовался” именно так)), и лично я совершенно не страдала от того, что мальчиков среди наших студентов не было вовсе, за исключением нескольких экземпляров, с кем наши профессора связывали серьезные надежды на будущее отечественного языкознания и литературоведения.
В дальнейшем получилось так, что я работала в карьерной организации, где карьеру делали, естественно, кто? Мужчины. Поскольку женщине сделать карьеру в советской организации можно было либо через партком, либо через другое место.
Меня не устраивал ни первый, ни второй варианты, я пошла, что называется «по профсоюзной линии». Но я понимала, что никогда, никогда мне не догнать своих ровесников, имевших счастье носить в младенчестве голубые ползунки и позже уверенно осваивающих служебные высоты. Гендерная дискриминация – страшное дело.
Да, ну о чем это я. Время шло, савецкие «оковы пали», наступила пора корпоративного бизнеса, и я стала большим начальником. Без парткома и без другого места. И опять началась жизнь среди мужчин. Я к ней уже привыкла и знала, что не будешь показывать зубы, сожрут, затопчут и не вспомнят, как «хороши, как свежи были розы», и в их числе я – в душе такая томная, такая чайная…
Воевать с мужчинами на служебном поле – дело неблагодарное. Все худшее, чем располагало мое “эго”, мне пришлось за годы государственной службы и работы в корпоративном бизнесе держать в боевой готовности. Я редко вспоминала в то время о том, что я – как бы девочка. И что это огромная привилегия, подаренная мне природой.
Мне никогда не хотелось стать мальчиком. И отсутствие одной маленькой штучки, которая есть у мальчиков, тоже меня никогда не заставляло страдать. У нас, у девочек, и без нее все замечательно устроено. Мальчики не дадут соврать. Кроме того у нас есть священное право торчать перед зеркалом, плакать, чтобы добиться своего, сплетничать, делать глупости и любить розовый цвет.
Жизнь доказала мою правоту. Я давно уже не работаю. Больше всего я благодарна замечательному времени, что наступило после моего увольнения, за то, что оно мне позволило опять почувствовать, что я девочка, что я – дурочка и что мне не стыдно любить розовый цвет.
Часть II. Увядание
Говоря серьезно, страшнее гендерной дискриминации может быть только возрастная. Я прошла через то и другое. И сейчас я расскажу, «из какого сора» произрастают успешные карьеры с красивыми должностями.
Когда ваше продвижение по службе страдает оттого, что вы не мужчина, можно утешиться тем, что вы – женщина, cо свойственными многим женщинам обучаемостью, креативностью, добросовестностью и ориентированностью на результат.
Чем утешиться, когда тебе говорят не просто “Молчи, женщина!”, а “Молчи, старая женщина!”, науке пока неизвестно. Практически, как наличие жизни на Марсе.
Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе – наука не знает.
А дальше “Пять зведочек”, в том смысле что коньяк, и лезгинка по сцене с портфелем в зубах.
В самом начале девяностых, на заре становления международного корпоративного бизнеса в России, Москву наводнили иномарки с номерными знаками желтого цвета, а на работу стали принимать не по знакомству и не по блату, а по конкурсу.
Я прочитала в газете “The Moscow Times” о вакансии в крупной западной компании и решила рискнуть. Для начала требовалось пройти собеседование в рекрутинговом агентстве. Чтобы не томить вас, читатель, а скорее всего читательница, сообщаю, что собеседование я прошла успешно, конкурс выдержала и скоро вступила в хорошо оплачиваемую должность ведущего менеджера почтенной британской компании.
Все было волшебно, если бы не одна маленькая деталь, в которой, как известно, и любят укрываться разные черти и дьяволы.
Возрастной ценз для должности, на которую я претендовала, был двадцать девять лет. И это было прекрасно, потому что среди обычных требований к соискателям на серьезные позиции с высокими окладами в те годы были идущие в связке обязательный опыт руководящей работы и чтобы не старше 25-ти лет от роду. О гендерных предпочтениях не упоминалось, но они, конечно же, подразумевались. Здорово, правда?
Короче, при прохождении собеседования и при оформлении на работу я совершила подлог – хладнокровно обманула людей, которые доверились мне, скостив себе десять лет.
Документы в те смешные времена никто не спрашивал, потому что глупые дети туманного Альбиона не понимали, что делать с нашими трудовыми книжками и прочими «корочками».
Скоро мой обман открылся. Пришлось “внести уточнения”, сославшись на “miscommunication”, плохой слух принимающей стороны и прочие досадные мелочи.
Но было уже поздно: выяснилось, что даже среди женщин, старше двадцати девяти лет, встречаются отдельные особи, способные разрабатывать успешные стратегии продвижения брендов на российском рынке.
Поэтому меня не уволили и даже не пожурили. Потому что они же были глупые, в том смысле что англичане. А скоро я, вообще, стала начальником. У меня появился служебный автомобиль с теми самыми желтыми номерами и водитель Сашка в придачу.
Немножко о деньгах, которые нехорошо считать в чужих карманах. И не надо, я вам сама все расскажу.
На те деньги, что я зарабатывала в те далекие уже поры, мне удалось сделать много хорошего. Ну например, отдавать с каждой зарплаты в гос. бюджет 30% подоходного налога, поскольку это было еще до того, как ввели 13%.
Хочется верить, что эти тысячи и тысячи долларов пошли, конечно же, на строительство детских садиков и обустройство больниц.
А еще мне удалось кое-что сделать для своей семьи, не избалованной материальным благоденствием. Самое лучшее и умное из этого – я купила своим родителям, которые всю жизнь ездили на реликтовом экземпляре «копейки», новую машину и навела порядок на их шести сотках. Господи, спасибо тебе: я успела это сделать, прежде чем они ушли.
А если кто-нибудь попробует напомнить мне, что обманывать нехорошо, я знаю адрес, по которому он отправится. Это будет совсем не эротическое, а скорее проктологическое путешествие. Путь будет долгим, но оно того стоит.
Прошли годы, и мы узнали, что на нашей земле обетованной тоже случаются экономические кризисы. Ушли в прошлое автомобили с желтыми номерами, остался без работы мой водитель Сашка. Прощались мы со слезами и обещаниями не терять друг друга. Началась новая жизнь, нужно было опять трудоустраиваться.
У меня за спиной был опыт работы, приличная репутация, и захотелось мне, как той бабке с корытом, еще немножко продвинуться по служебной лестнице. Стать, если не владычицей морскою, то хотя бы каким-нибудь региональным директором или там, прости господи, «вице».
Корпоративные горки оказались крутыми, и укатали они в том числе и меня. Поэтому во второй раз я уже не рискнула бы сбавлять себе десять лет. Ну, в крайнем случае, девять.
Но это было совершенно невозможно: резюме на русском и английском языках, паспорт, трудовая книжка, анкеты – все по-взрослому. А мне и не страшно! Я была «спокойна и упряма» и была готова «от жизни получать радости скупые телеграммы». Но телеграммы приходили на другие адреса, а мне сказали, что я не подхожу по возрасту.
В первый раз я только сардонически усмехнулась, запахнула воображаемое манто и пошла в другое рекрутинговое агентство, которое годами обрывало мне телефон с заманчивыми предложениями, а потом – в третье.
Но оказалось, что мой поезд ушел. Я еще долго боролась за права престарелых, доказывая, что мои пятьдесят лет – это прекрасно, в том числе и для моих потенциальных работодателей.
Ну что сказать… В конце концов я нашла работу и даже опять стала начальником. Но я не люблю то время и не люблю себя в том времени. Вокруг меня были молодые амбициозные мужчины, а я была немолодая и совсем даже не мужчина, а сами понимаете кто, даже страшно произнести.
В рабочее время я огрызалась, а по ночам тихо плакала, вытирая слезы (на самом деле, конечно, нос), как моя “Маленькая Платонова”, краем пододеяльника.
И опять прошли годы. Они же только и умеют или идти или бежать. Не задерживаясь.
Сейчас я люблю свой возраст, и мне нравится, как я выгляжу. По-моему я где-то уже написала что-то про дурочку и розовый цвет. Да, все так и есть. Это я вам как бывший директор по маркетингу британской корпорации и вице-президент американской компании говорю.

 
Проверено на себе
23. 08. 2017

Ж2Ж

Это не о том, о чем вы подумали. Это – «как женщина женщине», ну, что-то типа «как разведчик разведчику». Откровенно и ответственно.
Так вот, тем, кто уже дважды или около того пережил «возраст элегантности», или тем, в чьи годы уже пара лошадей копыта откинула ( как говорил один мой знакомый, очень воспитанный человек, кстати) посвящается.
Почему им? Потому что молодым это не нужно. У них и так все в порядке.
А у нас за плечами пионерское детство, комсомольская юность (дальше у кого как), которые прошли в той самой стране, «где так вольно дышит человек». Короче, если вы вдруг впервые оказались в городе NY, прежде чем выйти на улицу, прочитайте эту памятку. От одной Ж – другой Ж.
Итак:
«Памятка для прибывающих»
1. Немедленно снимите бриллианты и любое золото. Здесь они вам больше не понадобятся. Вообще, никогда и ни по какому поводу. Когда я спросила одного знакомого ювелира, зачем тогда существуют драгоценности, он мне сказал, что исключительно как способ вложения средств.
Украшения (но не драгоценности) возможны, иногда желательны, но это другое.
2. Красная помада и синие тени. В сочетании с золотыми сережками с цветными камушками это впечатляет.
3. Новые вещи здесь не очень смотрятся. Если есть ношеная майка и новенькая, выбор всегда в пользу ношеной. А еще лучше (это мое) заношенной. Новая и старая одежда говорят не о возможностях ее владельцев, а только лишь об их отношении к вещам и их вкусовых предпочтениях. Если хочется повоображать, можно оторваться за счет аксессуаров.
4. Натуральные меха. Наша слабость, любовь и единица измерения личного благополучия. Качество и количество шуб у подруг и соседок были темой для самых задушевных разговоров.
Здесь носят смешные шапочки из искусственного меха и не менее смешные курточки, жилеточки и даже палантины. Они выглядят забавно, но они напоминают нам о том, что ни одно животное при их изготовлении не пострадало. Здешняя жизнь устроена таким образом, что очень скоро ты начинаешь понимать, как это важно. Шубы неприличны, а дорогие и красивые – особенно. Мне лично больно об этом говорить, но это так.
5. Курение. Если рядом со входом в банк стоит тетенька с сигаретой в пальцах, со скрещеными на грудях руками и отставленной в сторону ногой, знайте, что это банковская операционистка из наших.
Курение здесь давно уже считается не comme il faut, прости меня, господи. Курят, в основном, малограмотные китайцы, кубинцы, ну, и сами знаете, кто. Нашего человека можно узнать издали еще и по лицу. Если оно табачного цвета, да еще с мешками под глазами, ошибка исключена.
6. Выпивка – пропускаем. Все всио знают. Залудить в баре стакан водки, конечно, можно, но не нужно. Подадут все равно в мензурке, замучаешься сливать.
7. Про харассмент – много говорят, но мало делают. Хоть бы кто пристал, ну хоть бы для приличия.
8. Целлюлит, растяжки, вены, вывихнутые пальцы и «косточки» на ногах – по этому поводу можно не переживать. Здесь не понимают, что это такое, вернее, почему этого нужно стесняться.
Недавно в клинике (Hospital for Special Surgery) я видела двух дам, возраста 70+. Одна была в шортах чуть выше колен, вторая – в джинсовой мини-юбке. Все вышеперечисленное у них присутствовало в ассортименте. Они чирикали все время, пока ожидали своей очереди. Да, у одной еще была маечка, которае открывала то, что когда-то рвалось вперед и вверх, а теперь мирно было уложено вовнутрь. И мне было приятно на них смотреть. Я тоже хочу так. И тоже невзирая на.
9. Что здесь можно и нужно делать – это маникюр и педикюр. На любой стрит и даже авеню через каждые сто метров стоят маникюрные салоны. Заходи и делай в любое время года и с утра раннего до вечера позднего. Без записи и очередей. Вот это must. На педикюрных тронах можно увидеть и бабушек, и, кстати, дедушек. Думать о красе ногтей здесь не западло, а необходимо.
10. Если в метро или на перроне пригородной электрички к вам подойдет незнакомая женщина или мужчина и скажет, что у вас красивая сумка, или забавные резиновые сапоги, или удачная расцветка у зонтика, или просто вы хорошо выглядите, не удивляйтесь и не ищите скрытой для себя угрозы. Это только лишь выражение отношения к вам или к вещам, которые на вас надеты. Это просто похвала. Здесь любят хвалить даже совсем не знакомых людей. Здесь это нормально. Так же, как нормальна ваша улыбка и благодарное «Thank you!» в ответ.

Проверено на себе
11. 08. 2017

Чайная роза

Наш филологический факультет МГУ называли «институтом благородных девиц», и это было похоже на правду. Никогда больше я не видела такой плотности молодых и красивых девиц. И все, в придачу, – умницы! Хотя дур среди них было тоже немало. Но одно другому, как известно, не помеха.
К нам приезжали знакомиться , дежурили на выходе из гуманитарного корпуса на Ленинских горах (мой первый муж “образовался” именно так)), и лично я совершенно не страдала от того, что мальчиков среди наших студентов не было вовсе, за исключением нескольких экземпляров, с кем наши профессора связывали серьезные надежды на будущее отечественного языкознания и литературоведения.
В дальнейшем получилось так, что я работала в карьерной организации, где карьеру делали, естественно, кто? Мужчины. Поскольку женщине сделать карьеру в советской организации можно было либо через партком, либо через другое место.
Меня не устраивал ни первый, ни второй варианты, я пошла, что называется «по профсоюзной линии». Это не сулило больших высот, зато мой культурно-массовый сектор не давил на мою совесть. Но я понимала, что никогда, никогда мне не догнать своих ровесников, имевших счастье носить в младенчестве голубые ползунки и позже уверенно осваивающих служебные высоты. Гендерная дискриминация – страшное дело. Страшнее – только дискриминация возрастная. Я прошла и через то, и через другое.
Да, ну о чем это я. Время шло, савецкие «оковы пали», наступила пора корпоративного бизнеса, и я стала большим начальником. Без парткома и без другого места. По конкурсу. И опять началась жизнь среди мужчин. Я к ней уже привыкла и знала, что не будешь показывать зубы, сожрут, затопчут и не вспомнят, как «хороши, как свежи были розы», и в их числе я – в душе такая томная, такая чайная…
Воевать с мужчинами на служебном поле – дело неблагодарное. Все худшее, чем располагало мое “эго”, мне пришлось за годы государственной службы и работы в корпоративном бизнесе держать в боевой готовности. Я редко вспоминала в то время о том, что я – как бы девочка. И что это огромная привилегия, подаренная мне природой.
Мне никогда не хотелось стать мальчиком. Я всегда немного их жалела, потому что у них все так было неинтересно: какие-то дурацкие рогатки, пистолеты и штаны унылых цветов. Не представляю, что означает зависть девочек по отношению к мальчикам. И отсутствие одной маленькой штучки, которая есть у мальчиков, тоже меня никогда не заставляло страдать. У нас, у девочек, и без нее все замечательно устроено. Мальчики не дадут соврать. Кроме того у нас есть священное право торчать перед зеркалом, плакать, чтобы добиться своего, сплетничать, делать глупости и любить розовый цвет.
Жизнь доказала мою правоту.Я давно уже не работаю. Больше всего я благодарна замечательному времени, что наступило после моего увольнения, за то, что оно мне позволило опять почувствовать, что я девочка, что я – дурочка и что мне не стыдно любить розовый цвет.

 

 

Проверено на себе
23. 05. 2017

Крутилка

Тренинг по психологии, способы избавления от тяжелых воспоминаний. Это было как раз то, что мне нужно: мысленно наколоть на палец картинку с тяжелым воспоминанием, повернуться против часовой стрелки 3,5 раза и мысленно сбросить эту картинку с пальца. Все. Свободен. Одним мучением в твоей душе меньше. Если кому-то интересно, могу дать ссылку.
Уже было наколола, уже начала крутиться вокруг собственной оси, но до 3,5 раз не дотянула.
Да, у меня, как и у каждого, есть тяжелые воспоминания. Есть очень тяжелые, непереносимо мучительные. И с ними я живу уже много лет. Не говоря уже о тех воспоминаниях, что связаны с детскими и юношескими душевными травмами.
А еще есть большой черный мешок, существующий в моем воображении, в котором теснятся мои угрызения совести: все то, чего я стыжусь, что я очень хотела бы изменить, о чем мне стыдно вспоминать.
Жить со всем этим добром трудно. Это тянет к земле, это уже много лет заставляет просыпаться в три ночи. Что делать, когда все бараны и слоны уже сосчитаны и даже им надоело мне помогать?
Ребята, моя дорогая лента ФБ, мой дружочек Рита Александрович, иногда мы встречаемся в три или четыре утра, и от этого мне становится легче: ты не один, и я не одна, мы – вместе.
И вот есть решение: я забуду свои муки, мне станет легко, следующим утром я проснусь в семь от веселого солнца и заливистых трелей птиц.
Момент истины наступил, когда отсчет пошел на третий круг. Я не хочу. Не хочу, чтобы то, что меня мучает, утратило бы силу надо мной. Что-то в этом есть предательское по отношению к моим воспоминаниям, к тем, кого я буду всегда любить, к себе самой. Про мазохизм рассказывать мне не нужно, я в курсе.
И то, в чем я виновата, тоже должно оставаться вместе со мной и никогда, никогда не позволять мне повторить еще раз такое.
Уход самых дорогих людей – это ужас без конца. Пусть будет ужас и пусть без конца. Пусть лучше мучиться, тосковать, метаться накануне когда-то счастливых дат. Но оставаться с ними. Моя боль – это плата за то хорошее, что мне посчастливилось пережить, и за то плохое, что я совершила в своей жизни.
Я не стану накалывать на палец свои воображаемые горести. Я буду жить с ними. Может быть, именно это позволит мне оставаться человеком. И слышать чужую боль.

Проверено на себе
8. 05. 2017

ПАРАД ПОБЕДИТЕЛЕЙ

Давайте я расскажу о том, что было 22 года назад, в 1995 году на пятидесятилетие Победы.
Тогда в первый раз задумали сделать парад фронтовиков – пустить по Красной площади ветеранов. Для этого их за полгода начали тренировать. Они приезжали к 8-ми утра на разные плацы, ходили по нескольку часов, учились заново ходить шеренгой, тянуть ногу и прочее.
Чтобы быть допущенным к параду, каждый должен был пройти медкомиссию. Допускали только тех, кто был “более или менее” на ногах. Тех, кто был слишком стар или слишком болен, выбраковывали.
Вы видели, как плачут от обиды старики-ветераны? Вытирая по-детски слезы, которые бегут по щекам? Не дай вам бог. Правда, теперь уже по-любому увидеть это не придется.
На тренировки по отработке шага приезжали счастливчики, кого допустили: и старики, и старухи. Все – с больными ногами, давлением и прочее, но все держались. Складывали свои сумочки-пакетики на газон и ходили по нескольку часов. Иногда кому-то становилось плохо, но виду такой старик или старуха не подавал, и никто рядом их не выдавал. У всех в карманах лежали лекарства, они знали, что делали.
В день парада отец встал в три часа утра. Я помню, как тщательно он брился и как тряслись у него от волнения руки.
Потом он позвонил своему фронтовому товарищу и каким-то придушенным голосом спросил: «Петька, ну ты как, готов?». Петька был такой же, как отец, старик, еще старше. Просто они на всю жизнь остались друг для друга Петьками, Лешками, Сашками – эти когда-то необыкновенно красивые, смелые, как черти, боевые летчики, а на самом деле – просто мальчишки.
Когда уже после парада я, увозя отца домой, спросила, как же он выдержал такую чудовищную нагрузку, он сказал: “Так мы же поддерживали друг друга».
– Как? – Спросила я.
– Мы договорились идти очень тесно, чтобы, если кто не дотянет, поддержать. Плечами…

P.S. А знаете, в Гугле фотографий этого парада нет. Просто нет.

Проверено на себе
8. 05. 2017

Дети войны

«Мы – дети войны», – говорят люди, чье детство изуродовала война.
Мы, – кто родился намного позже, – тоже дети войны.
Потому что наши отцы были Там.
Дети фронтовиков – очень часто дети боевых офицеров – людей, которых оставили в армии после войны. Тех, за которых девушки нашей страны мечтали выйти замуж. Потому что тогда это были такие офицеры.

Дети фронтовиков – это часто дети инвалидов, которые всю жизнь потом проходили с палочкой или на костылях, или, как мой школьный учитель математики, – чертивший на доске идеальные прямые и окружности оставшейся левой рукой.

Дети фронтовиков – это дети бывших солдат, которые после войны запретили себе и жене даже вспоминать то, что было. Которые «забили на все». И не участвовали, не праздновали, не отмечали. Но помнили. И тяжело пили по только им одним памятным датам.

Дети фронтовиков – это дети тех, кто попал в лагеря и дожил до освобождения. Вы помните этот вопрос в анкетах: “Были ли вы или ваши родственники в плену или интернированы?” А про оккупированные территории?
Они остались жить с чувством непереносимой обиды и необходимостью оправдываться всю жизнь.

Мы – дети войны, потому что память о ней присутствовала в каждом доме. Потому что мало у кого не найдется коробки, где хранятся награды отца – настоящие, боевые.
А не к памятным датам – спустя полвека.

Потому что есть альбомы. Вот они – бритые наголо, губастые и тощие. Внимательно смотрят на тебя. И никто из них еще не знает: этот погибнет под Ленинградом, а этот в боях за Кениксберг. А этот останется жить и всю жизнь вспоминать того, кто под Кенигсбергом. Что-то очень зацепило тогда их обоих. Что-то тогда так сложилось, что думали, дружбе не будет конца.

Мы дети войны, потому что Девятого мая в каждом доме жил День Победы. Это была наша Победа. И мы, маленькие, тоже праздновали и гордились. Это был и наш праздник, пусть и очень горький.

Мы дети войны, потому что мы помним военные песни. А помним потому, что их пели наши родители. Когда собирались за столом, когда приходили в дом фронтовые товарищи. Когда мать пекла пироги в полстола и вытирала слезы кухонным полотенцем, если вдруг начинали: «Враги сожгли родную хату, убили всю его семью. Куда теперь идти солдату, кому излить печаль свою…».

Мы дети войны, потому что ни один из нас не мог спокойно видеть древнего деда на улице (когда еще их, настоящих фронтовиков, можно было встретить) с орденами на допотопном пиджаке. Что-то начинало биться внутри, рваться наружу. Что-то начинало ужасно болеть. И мы все знали, почему.

Мы дети войны, потому что мы помним их, уже старых, беспомощных, таких наивных, которые не понимали, что же такое происходило, как же так было можно. И не о себе они совсем, кому–то ведь было еще хуже. Жилищный вопрос для ветеранов был почти решен. И вот настало время, когда буквально каждый из них получил свою совершенно отдельную квартиру. Навсегда.

Мы дети войны, потому что мы – взрослые сироты. Война догнала наших отцов и отняла их у нас, и от горя умерли наши матери.

На полувековой юбилей Победы в 1995-м году они, уже очень старые, в казенных выданных им к празднику серых костюмах, шли по площади сами, старательно ровняя шаг и поддерживая друг друга плечом.
Потом, через десять лет, уже в 2005-м, тех, кто остался в живых, Девятого мая везли по Красной площади на грузовиках военного образца. Их везли по площади, и все понимали – они уходят.
Еще через пять лет – в 2010-м году, когда не было уже и грузовиков, – было ясно: они не уходят. Они уже ушли.
И на смену им пришли ряженые.

Мы дети войны, потому что через них, наших отцов, мы чувствовали себя частью Страны. Частью Истории. Потому что это было частью нашего дома, нашей семьи.

Мой отец умер вскоре после шестидесятилетия Победы в 2005-м году.
За неделю до смерти он мне сказал: «Ну вот, вроде, я все сделал. Теперь я совершенно свободен».

Проверено на себе
28. 04. 2017

Записка гедониста

Тут давеча за маникюром пыталась понять, куда можно себя запихнуть: в «этики», «эстетики» или «религиозники» – по-нашему, по Кьеркегоровски. Кто не держит его книги на ночном столике, попрошу выйти в сад.
«Религиозники»
С ними все ясно. Ибо не люблю и не уважаю. Ответственности за первородный грех никакой, я их об этом не просила. Страх наказания на том свете тоже отсутствует. Если силы небесные существуют (верю в это), то, на мой взгляд, не для того, чтобы карать и выбивать долги. Они – не ребята из коллекторского агентства.
А для чего они есть, нам все равно не узнать.
«Этики»
Все бы ничего, когда б ни чувство долга, согласно которому они живут. Подлая вещь это чувство долга. Обожаю Савву Геннадьевича из “Покровских ворот”: “Жить надо не для радости, а для совести!”
Когда делаешь то, что тебе совсем не нужно, все равно делаешь это для себя. Потому что потом совесть замучает. Если же ты это делаешь для дорогих тебе людей (или других существ), тогда это уже не чувство долга, а чувство любви. И вообще, любой хороший поступок продиктован чувством любви, если разобраться. К себе самому, чтобы потом тебя совесть не терзала – это когда чужие или даже неприятные тебе люди или ситуации, за которые ты ответственности не несешь.
Какое может быть чувство долга по отношению к детям, родителям, или же тем, кого ты когда-то решился приручить и теперь отвечаешь за них? Это любовь.
Какое чувство долга по отношению к тем, кого жалко, за кого начинает болеть сердце? Нищие бабки, брошенные животные и все те далекие и незнакомые, кому мы почему-то периодически переводим деньги на карту Сбербанка. Это тоже любовь.
«Чувство долга» – это из заповедей. Это то, что из страха наказания, из привычки следовать тому, что нам с детства внушали, а не из любви. Ну что-то типа «долга перед родиной». Я, кстати, ей ничего не задолжала. А вот что ей, этой родине сказать, у меня есть. В том числе и на страшном суде, если таковой нас ждет. В чем я очень сомневаюсь. Быть верным жене/мужу из чувства долга, это скорее, оскорбительно. Короче, не люблю и не хочу. И не буду.
«Эстетики»
Знают, чего хотят, ценят удовольствия, об ответственности и чувстве долга предпочитают не задумываться. Но у них хватает ума не следовать общим правилам. С одной стороны, мотыльки беззаботные, с другой стороны – сильно не дураки, если в состоянии сознательно выбрать свой собственный путь. Если человек говорит вам «Улыбайтесь, господа, улыбайтесь!», то это еще не означает, что сам он – безответственный тип. Не исключено, что в его собственном вокабуляре эта самая ответственность и, не приведи господь, чувство долга просто называются под-другому. А как – сами догадайтесь.
Все, пошла делать педикюр. Из чувства долга перед окружающими.

Проверено на себе
12. 03. 2017

Балетный фотограф

Конечно, там должны были быть люди с телевидения, камеры, хорошенькие ассистентки и шустрые осветители. И солидный телережиссер с холеной бородой должен был устало отдавать команды, чтобы героиня стояла на пересечении света прожекторов и звук был бы выставлен идеально.
И мы все, в том зале, знали бы, что все, что сейчас происходит, принадлежит истории.
На маленькой сцене стояла тоненькая женщина с серебряными волосами в темном костюме с малиновым шарфом на плечах и рассказывала. О том, какой была наша жизнь в нашей проклятой и несчастной стране, какими были мы сами и те, кто уже ушел.
Она начала со своего детства. Рассказала о том, как любила театр и как сама играла в постановках, о сосланных Сталиным родителях, о мытарствах по городам, названия которых мы помним только по школьным урокам, о том, как матери удалось вернуться «по немыслимой прихоти Ягоды».
Мало в какой семье нет своих душераздирающих историй о том, кто где сидел, кто как погибал и кому чудом удалось выжить. Мы слушали ее и переживали нашу общую судьбу.
А потом она рассказала, как училась в Ленинградском университете, как почти защитила кандидатскую и как однажды в ее жизни появился Главный режиссер Ленинградского театра комедии Николай Акимов и все перевернул в ее жизни. Она на стала защищать диссертацию. Она стала фотографировать балет.
Нина Аловерт. Она пережила так много, что и пяти вечеров не хватит для того чтобы рассказать о своей жизни и своих друзьях. А мы, наивные, решили, что за один вечер управимся.
Увы, не было камер, не было осветителей и ассистенток, и даже телережиссер с холеной бородкой в этот момент не подозревал, где же на самом деле ему нужно было находиться.
Этот вечер организовала Татьяна Бородина, главный редактор журнала «Elegant New York. Это благодаря ее усилиям мы смогли вчера встретиться с Ниной Николаевной в джаз-баре «Zinc».
На стенах – фотографии. Знакомые всему мира лица Барышникова, Годунова, Григоровича, Бессмертновой, сцены из балета, фотопортреты Давлатова, Юрского, Андриса Лиепы…
Как поймать мгновение, когда неведомые простым смертным силы отрывают тело танцовщика от пола и он взлетает, преодолевая себя и все законы физики? А у нее они плывут по воздуху. И кажется, что по-другому и быть не может.
Нина Аловерт не только фотохудожник, она еще и друг всем тем, кого любила и любит до сих пор снимать. И это не случайность. Нина Николаевна считает, что по-настоящему выразительные работы по получаются только в том случае, когда установлен человеческий контакт, когда есть тихий разговор одной души с другой. А потому – вечерние посиделки с тогда еще Мишей Барышниковым на тогда еще ленинградской кухне: «У нас с мужем в холодильнике всегда лежали пельмени и, когда Миша приходил, мы вместе ужинали и подолгу говорили».
Репетиции, фотосъемки, закулисные страсти и до боли знакомые «смотрящие», которые почему-то всегда в директорских кабинетах и которые лучше знают, кто и что должен танцевать…
А потом ее отъезд в Америку и начало уже совсем другой истории. Которая, добавлю я от себя, теперь принадлежит Истории.
Вы не поверите, но на этом месте Нине Николаевне пришлось прерваться. Закончилось наше время. Мы успели только расхватать каталоги одной из ее выставок и, выстроившись в очередь, взять автограф.
Вот теперь и у меня есть такой: «Татьяне Шереметевой с благодарностью за внимание». Ну вы можете себе это представить: Нина Аловерт благодарит меня за внимание!
Вот такая она, эта необыкновенная женщина.
А теперь вопрос Татьяне Бородиной, организатору этого замечательного вечера: будет ли вторая часть? И не исключено, что третья?
И тогда, может быть, мы увидим там камеры, шустрых осветителей и хорошеньких ассистенток и даже самого телережиссера. А на сцене будет стоять женщина с серебряными волосами и мягкой улыбкой. И будет рассказывать о друзьях, о балете, о театре, о красоте, о своей необыкновенно интересной жизни.
Тем, кто хотел, но не смог и тем, кто мог, но не захотел прийти посвящается.
10 марта, “Zinc”-бар, Нью-Йорк.

Проверено на себе
6. 03. 2017

О памятных датах

Вчера была памятная дата. Лучший друг физкультурников прекратил терзать вверенную ему страну.
Есть замечательный сайт, там собраны истории людей, которые все это видели и пережили.
Я тоже хочу сказать несколько слов.
В 1932 году мои дедушка и бабушка переехали жить с Никоновки (район Новослободской) на Чистые пруды. Там они прожили полвека.
Там вырастили своих детей, там жила и я. И для меня на всю жизнь малая родина и самое лучше в детстве – это Чистые пруды.
Там старые деревья еще помнят нашу семью, и там до сих пор стоит наш дом. Дом смотрит на пруд, стоит он строго напротив театра “Современник”.(Раньше к/т “Колизей”).
Балконы там расположены попарно. Квартиры находятся в разных подъездах, а их балконы – почти вплотную друг к другу.
Мои дед при Советской власти был военным инженером. Он был беспартийным и абсолютно не советским человеком. Но тем не менее его ценили и даже дали квартиру в доме, где жили разные большие военачальники.
Дед с бабушкой были немного знакомы с семьей из соседнего подъезда. И это их балкон находился по соседству с нашим. Муж там был очень большой начальник, носил “четыре ромба” – это “генерал-полковник”. Жена не работала, и была женщина совершенно беспомощная. Детей у них было трое.
Когда в 37-м году арестовали этого генерала, его жена и дети начали голодать. Но соседи по дому боялись даже близко к ним подходить.
Моего деда тогда отправили на Урал в принудительную командировку, бабушка была одна с двумя детьми. И каждый день она ждала известия о том, что деда там посадили.
А рядом семья уже по-настоящему голодала.
И вот бабушка с моим отцом приспособились по ночам, лежа на полу балкона, передавать еду на соседний балкон. Там на полу лежала и принимала передачи дочка этого генерала Рита. Балконы имели кирпичные стенки, но они не доходили до пола, и в этот зазор протискивали миски с кашей и хлеб.
Так продолжалось долго. И я уже никогда не узнаю, как же они все умудрились выжить. А тот генерал из лагеря так и не вернулся.
Рита в детстве дружила с моим отцом, потом отец ушел на фронт, а она поступила учиться и стала потом преподавателем английского языка. Брат ее тоже ушел на фронт и погиб.
Рита стала взрослой, а потом пожилой и до смерти деда и бабушки навещала их и поздравляла со всеми праздниками. Когда мне надо было поступать с МГУ, она, уже Маргарита Карловна, сама занималась со мной английским языком.
Она всю жизнь относилась к моим родным, как к спасителям. Наверное, так оно и было.

Проверено на себе
2. 03. 2017

Татьяна Шереметева. “Я родился в пампасах. Монолог кота”

«Если ты поднимешь свою лапочку, я под неё заберусь, и нам будет уютно. Ужасно люблю, когда можно подлезть под одеяло, вот так тесно-тесно прижаться и шёпотом рассказывать друг другу свои тайны. Ты мальчик или девочка? Я тоже мальчик, так меня наш дедушка называет.
Понимаешь, я тут один, и поговорить мне совершенно не с кем. Ни одного приличного кота. Есть через участок какая-то кошечка, но она так воображает, что мне с ней совсем неинтересно. Её выводят гулять на шлейке, и она делает вид, что меня не замечает.
Я на всякий случай тоже делаю вид, что мне всё равно, потому что вдруг она действительно не хочет знакомиться со мной? Я этого не переживу. Дело в том, что я очень гордый. И, вообще-то, совсем не домашний. А дикий. Думаешь, таких не бывает?

Когда подрастешь, прочитаешь об этом в эн-цик-ло-пе-дии – это такая здоровенная книга. Спросишь её у своего дедушки. Такие книги бывают именно у дедушек. У нашего тоже была. Она пахла клеем и мышами. И я её съел. Вернее, конечно, не съел, это так дедушка кричал в кабинете.
А я её просто растерзал, очень мне было нужно её есть. Я питаюсь отварной треской, морковкой и огурцами. Исключительно! Запомни это и не вздумай завтра мне предлагать какую-нибудь сметану. Я тебя обязательно поцарапаю. Терпеть её не могу, эту вашу сметану.

Ну вот, дедушка кричал, что я съел эн-цик-ло-пе-дию и мне нужно срочно делать промывание желудка. А я думал, он будет кричать, что меня нужно наказать.
Но меня не наказали, а стали поить какой-то дрянью, говорили, что промывают. Моя хозяйка все просила: «Марсик, пописай, Марсик, пописай!» Мне очень хотелось ей ответить: «Сама пописай, если это так нужно!»
Но я всё стерпел, потому что решил, что это и будет моё наказание. Мне было стыдно, что я не удержался и теперь наш дедушка останется без своей эн-цик-ло-пе-дии.
Вообще-то, у меня очень трудный характер. И меня трудно выносить. Ну, трудно выносить из комнаты, потому что я очень большой.

Давай я немножко расскажу о себе. Не засыпай. Я – иностранец. Мою маму взяли из стада. Какого коровьего, не говори глупостей. В Африке – это такая большая земля с деревьями – живут кошачьи стада. И все мы – свирепые и неприручимые. Я тоже.
Мне эта Африка иногда снится. Я вижу больших котов на деревьях. У них тоже гладкая шерсть и синие глаза. Как у меня. Меня называют сиамец. Глупости какие, я не сиамец, я конголезский дикий кот. Я очень породистый. Понятно?

Я не прощаю плохого отношения к себе. И расправляюсь со своими врагами без жалости.
Знаешь, однажды к нам приехала одна тетка, её моя хозяйка называла Любовь Ивановна. По-моему, похоже на «Морковь Ивановна». Так вот, эта Морковь всё время спрашивала: «Зачем вы эту тварь так избаловали? Рыба и так в цене, а на него не напасёшься. Вон, морду какую наел».
Эта она про мою узенькую мордочку так вот и сказала. И про рыбу тоже наврала. Однажды я целую неделю ел одни огурцы с морковкой. Без трески. Мне готовили хек и ещё какую-то гадость, но я даже не притронулся. Пусть едят сами.
Когда я вспомнил, как целую неделю мучился от голода, мне так стало обидно, что я пошёл в коридор, нашёл там туфли этой Моркови и налил туда. Сначала залез в одну туфлю. Потом подумал – и на второй тоже посидел немного.

Мне кажется, что я поступил справедливо. Я не стал царапаться с ней, я вообще не обращал на неё внимания. Но было ужасно противно видеть, как наш дедушка целовал этой Моркови её толстую руку и говорил, что он «счастлив познакомиться».
Я хотел уйти. Совсем. И долго не возвращаться. Но потом решил, что всё-таки надо контролировать, что в комнате происходит. А то, если дедушка «счастлив познакомиться», тогда она может у нас остаться насовсем.
Поэтому я поступил очень хитро. Я вернулся в комнату, но не стал смотреть на эту противную Морковь и на противного в тот вечер дедушку. Я сел на пороге и отвернулся от них всех. Пусть видят мою спину. И ещё хвост: как он гневно подрагивает и стучит по полу.

Потом, конечно, были большие неприятности. Морковь кричала, что меня надо носом потыкать. Представляешь? Меня – потыкать! Дедушка стал извиняться и подлизываться к ней, а потом бросился меня ловить. Но я схватил его за руку зубами, а задними лапами изо всех сил стал его раздирать. Дедушку я раздирал недолго, потому что меня завернули в тряпки и унесли в другую комнату, чтобы я там остыл и подумал о своем поведении.
Никогда я дедушке этого не прощу. И эн-цик-ло-пе-дия тут ни при чём. Даже вспоминать не хочу.

У тебя есть враги? У меня много. Я здесь живу почти как в Африке. Морковь уже не в счет, больше она к нам не приходит.
Никогда не дружи с холодильником. Ночью он вдруг начинает рычать и даже иногда подпрыгивать. Говорят, что он очень старый, но думаю, что он просто притворяется. Посмотри, как быстро он захлопывается! А однажды мне хвост прищемил. Я этот холодильник потом расцарапал и с тех пор его ненавижу. Я вообще-то очень мстительный.

Но главный мой враг – Тётя Лошадь. Ну, конечно, в комнате. В соседней. И большая, и настоящая. Она стоит у дивана и совершенно ничего не делает целыми днями.
У меня с ней очень плохие отношения. Когда никто не видит, я её раздираю передними лапами, а она только качается взад-вперёд и молчит. Даже когда при ней говорят: «Положи плед на Тётю Лошадь!». Это они так её называют. А она совсем не обижается. Я бы не стерпел.
Однажды я решил от неё избавиться. Я повалил её на бок и оттащил к двери, прямо на коврик. Я решил, что, если никто этого до сих пор не сделал, я сам наведу порядок. Я приволок её туда, сел рядом и стал громко бить хвостом по полу. Я хотел сказать всем, что эта Тётя Лошадь, наконец, должна уйти. Но меня никто не понял. Тётю Лошадь поставили на колесики и отвезли на место, а меня стали тискать и смеяться.

Я тебе по секрету признаюсь – я, хотя и свирепого нрава, ужасно люблю эти сюсю-мусю и всё такое прочее. Поэтому я растаял и стал со всеми обниматься. Тем более что они обычно прямо-таки ждут, когда я потрусь лбом или заберусь к кому-нибудь на коленки. И сразу начинают же хвастаться, что я пошёл к тому, а не к другому.
Завтра, если повезёт, может быть, я увижусь с той кошечкой. Она будет, наверное, опять воображать в своей шлейке. Ну, что с неё взять, она же домашняя.
Хотя, если честно, я тоже хожу по траве на шлейке. Говорят, так надо, чтобы не убежал в свою Африку. И ещё у меня на шее колокольчик. Потому что однажды я чуть не поймал птичку и чуть не растерзал ее. Я же совершенно дикий. Ты уже спишь?»

Проверено на себе
11. 02. 2017

11 минут 14 секунд. Зачем? Чтобы сделать больно.

Я давно уже не слушаю музыку. Я ее избегаю. Когда-то очень любила, больше, чем что-либо, но это было давно.
Есть несколько музыкальных произведений просто запретных. Их слушать мне не рекомендуется.
Если бы я знала, что там будет эта мелодия, то и фильм смотреть не стала бы. Музыка Шнитке возникает на 11.14 минуте. Зачем? Чтобы сделать больно. Не только мне, а всем тем, кто не знал, что будет именно так и тоже начал смотреть эту черно-белую короткометражку.
Это нечестно. Это болезненно. Это жестоко. Это завораживает. Это не дает уснуть ночью. Это вызывает сильнейшее желание никогда больше этого не видеть. И это заставляет еще раз отсчитать 11 минут и 14 секунд и еще раз прожить короткий миг чужой жизни.
Страдание. Оно может быть разным. И причины его всегда любовь. К женщине или мужчине, родителю или ребенку, к другу, к собаке. Порядок перечисления ничего не значит. У каждого – свое.
Страдание истязает. Да кто ж этого не знает? Ты помнишь про то, что время лечит, ждешь, когда ж оно вылечит, но чаще всего силы кончаются раньше. И тогда, “каждый выбирает для себя”. Способов много, и все они много раз уже доказали свою бесполезность.
Здесь нет цвета, очень мало слов, это могло бы происходить в любой точке мира. Это стерильная черно-белая картинка. И это ощущение, что ты даже не рядом, ты – там. Вместе или вместо.
Когда-то я поняла, что страдание не нуждается в утешении. И в тех ситуациях, когда, согласно классической версии, нужна протянутая рука друга, – рука эта, по-моему, не нужна. И друг тоже не нужен. Человек должен остаться со своим страданием один на один. И честно прожить и пережить все самое тяжелое сам. До конца. Понимая, что на самом деле конца не будет. Твое страдание станет частью твоей жизни. Ты привынешь к нему и научишься с ним жить.
Но это будет только твой выбор. Это будет только твоя история.
Ты изменишься и никогда уже не станешь прежним. И это – наименьшее из зол. И когда однажды ты услышишь ту самую музыку Шнитке, ты, возможно заплачешь, а, возможно, просто пожалеешь того парня, который побоялся пройти путь, который когда-то прошел ты сам.
И это не мои выдумки. Потому что и это тоже проверено на себе.

Здесь можно посмотреть фильм Анны Меликян “Восемь”

Проверено на себе
1 2 3 4