Главная » I-valsy-SHuberta-i-xrust-frantsuzskoj-bu
21.06.2016

И вальсы Шуберта и xруст французской булки

Почему не получилась ностальгия?

“Балы, красавицы, лакеи, юнкера,»
Из хита 1990-х

В эпоху Гласности мы дружно искали утраченную духовность, смотрели напряженно съезды народных комиссаров, ой, простите, депутатов. Мама сидела у телевизора и спорила в голос с выступающими. Было все можно. Всем очень нравилась цитата из популярного на тот момент фильма “Покаяние”: “К чему дорога, если она не приводит к храму?”. Почерк времени! Бывшие “верные ленинцы” (как оказалось — неверные) дружно вопили про дорогу к храму. Им не нужна была эта дорога, а тем более — сам храм, им просто хотелось вопить, а ещё больше — кушать. При новой власти. Да. И они топали дружно в церкви и молились, претенциозно и очень набожно. Как-будто звали бога в свидетели. Заискивали перед ним. Так и заискивают до сиx пор, кстати. Судя по автомобилям патриарха Всея Руси. Выискивать духовность предлагалось где угодно, кроме как в самом СССР, который стремительно разваливался под разухабистое “Есаул-есаул, ты оставил страну, а твой конь под седлом чужака!”. За есаулом была ясная, звенящая правда — с казацкой волюшкой да с эмигрантскими кабаками города Парижа, где “оставивший страну” есаул танцевал до старости этнический танец Kazatschok. “Наши” и “не наши” поменялись местами. Обществу предложили новую, правдивую, версию прошлого, а заодно — будущего, потому что идти дальше под красными знамёнами оказалось некуда и, что самое ужасное, — не с кем. Парторги стремительно — аки в сказке — обращались в лоснящихся бизнесменов в бордовых пиджаках, комсомольские лидерши — в содержательниц кооперативных бань и массажных салонов, а дворцы пионеров — в ресторации для вышеозначенных лиц с педофилической направленностью. Причём для этих фантастических метаморфоз оказались не нужны волшебные палочки, рукава Царевны-лягушки или чары Конька-Горбунка — всё произошло само собой.
Из распахнутого окна неслось: “Ээээх, конфетки-бараночки, словно лебеди саночки…!” про гимназисток румяных да про “Царь-пушку державную”, которая теперь обретала какой-то иной, параллельный смысл, никак не связанный с присутствующим вариантом реальности. Певица залихватски повизгивала: “Всё прошло, всё умчалося в невозвратную даль!”. Ностальгия по царскому прошлому навязывалась всеми возможными способами: интеллигенции предлагалось возопить да покаяться, простонародью — поплясать под “Бараночки” на пьяной свадьбе. Показывали документальные фильмы про убийство царя. Народ рыдал. И верил в то, что в прошлом – наше будущее. При шляпках, эполетах и стихотворных грёзах. И снова вечерами из окон доносился Блок в прочтении некоего полупьяного Лени Горбункова, который читал Блоика и плакал, и снова читал. И снова плакал. А из окна продолжало меж тем наяривать: “Дыни, арбузы, пшеничные булки / Щедрый зажиточный край. / И на престоле сидит в Петербурге / Батюшка царь Николай!”. Всё это оказалось растоптано, порушено и расстреляно, а потом — закатано в асфальт. Поэтому у нас — тупичок цивилизации. По радио всё пели и пели: “Балы, красавицы, лакеи, юнкера…”. Слушатели всенепременно начинали верить, что их предки были не лакеями, а юнкерами, на худой конец, — просто красавицами. И те, кто штурмовал Зимний, были совсем из другой оперы, то бишь, других кровей.
Что же произошло? Элиту выбили, не туда пошли, а теперь — блуждаем на обломках цивилизации. Тогда, на излёте эпохи, народ ещё верил в написанное: раз газета публикует, значит — всё правильно. Сталин — гад, Ленин — немецкий шпион, Берия — насильник, Жданов — жаба… И вообще — надо бы сжечь комсомольский билет, а то вдруг Оболенским вернут имение, Прохоровым — Трёхгорку, а я — комсомолец! Началось брожение умов. Поиски дворянских корней и выдумывание себе пышных родословных, также, как и приписывание себе еврейских корней, сделались частью мейнстрима наравне с культом американских жвачек и проведением конкурсов “Мисс Россия”. Виктор Пелевин весьма точно высказался на сей счёт: “По телевизору между тем показывали те же самые хари, от которых всех тошнило последние двадцать лет. Теперь они говорили точь-в-точь то самое, за что раньше сажали других, только были гораздо смелее, твёрже и радикальнее.”
Тогда, верили. Сейчас не верит никто. Голубую кровь уже никто не ищет. Ее ненавидят. А тогда…. Интеллектуалы зачитывались аксёновским “Островом Крым”, опубликованным в журнале “Юность” 1990-го года. Фантастический сюжет подразумевал существование иной России под боком у Совдепа — по образцу ФРГ и ГДР. На острове Крым всё по-людски: идеально проложенные автострады, фирменная упакованность бытия, длинноногие тёлки в эротичных купальниках, пряные коктейли, фешенебельные пляжи, моложавость, свобода. И, разумеется, та — правильная — история, с белогвардейской этикой и дворянской честью. С умением щёлкнуть каблучками и выпить шампанского из туфельки прекрасной дамы. И, как водится, у гедониста Василия Аксёнова, — с рысаками да поместьями: “Арсений Николаевич вместо ответа повёл их в так называемые “частные” глубины своего дома, то есть туда, где он, собственно говоря, и жил. Комнаты здесь были отделаны тёмной дубовой панелью, на стенах висели старинные портреты рода Лучниковых, часть из которых успела эвакуироваться ещё в двадцатом, а другая часть разными правдами-неправдами была выцарапана уже из Совдепии. Повсюду были книжные шкафы и полки с книгами, атласами, альбомами, старые географические карты, старинные глобусы и телескопы, модели парусников, статуэтки и снимки любимых лошадей Арсения Николаевича. Над письменным столом висела фотография суперзвезды, лучниковского фаворита, пятилетнего жеребца крымской породы Варяга, который взял несколько призов на скачках в Европе и Америке”. Зачарованные читатели, отстояв пятикилометровую очередь за простынями в ромашках (ускорение экономического развития шло усиленным темпом!), пускали слезу и подпевали магнитофону: “Эта земля была нашей, пока мы не увязли в борьбе. Она умрёт, если будет ничьей. Пора вернуть эту землю себе.”
Ну, КРЫМНАШ. Остров свободы России случился. Только в 2015-м году.
А тогда… После песни — снова припадали к острой аксёновской прозе, злобно сжимая кулачки: “В общем, здесь не было ничего. Впрочем, не нужно преувеличивать, вернее, преуменьшать достижений: кое-что здесь всё-таки было — один сорт конфет, влажные вафли с вареньем, сорт печенья Курабье, рыбные консервы “Завтрак туриста”, шпроты, опять же… В отделе под названием “Гастрономия” имелось нечто страшное — брикет мороженой глубоководной рыбы. Спрессованная индустриальным методом в здоровенную плиту, рыба уже не похожа была на рыбу, лишь кое-где на грязно-кровавой поверхности брикета виднелись оскаленные пасти, явившиеся на поверхность из вечной мглы”. Как вы понимаете, это уже о советском мире. В мрачной антиутопии Василия Аксёнова СССР поглощал и растаптывал парадиз белогвардейских бонвиванов — нам предлагалось изменить историю и встать на сторону господ Лучниковых, дабы не завязнуть в “Завтраке туриста” до скончания веков… Мы учились хрустеть французской булкой! Отчётливо и с расстановкой. У меня не получилось. Так, похрустевшая, и свалила в дальнее зарубежье, то бишь, в США. И прижилась как-то. И хруст французской булки теперь воспринимаю только, как воспоминание о Париже. Про юнкеров что-то не хочется вспоминать. И про царя тоже. Грустно очень будет. Ностальгия пропадет…
Но это я сейчас говорю» А тогда….
В эстрадно-развлекательном искусстве появился особый жанр, обслуживавший ностальгию по Белому Делу и царской твердыне: шикарные девчонки в модных мини-юбках пели про Андреевский флаг, сладкоголосые юноши наяривали о том, “…как упоительны в России вечера” под булко-хруст, а задумчивый бард с библейской печалью в глазах выводил: “Я тщетно силился понять, как ты смогла себя отдать на растерзание вандалам”. Россия! В зале подпевали, плакали и верили: вот прикончим “совок” и заживём, наконец-то, как люди. “О, генеральская тетрадь, забытой правды возрожденье, как тяжело тебя читать обманутому поколенью…”. Поколенье — выло от стыда и растерянности.

Но шли годы. Наступили мрачные 90-е. Это когда я бегала за майонезом в Питере на Новый год на Пискаревское кладбище. Там по слухам стояла тетка и продавала майонез. Мы прибежали туда толпой женщин, посмотрели на печальное кладбище. Тетку не нашли. Но поздравили погибших блокадников! И разошлись по домам. А по обшарпанным улицам Петроградской стороны разъезжали авто премиум-класса, взрывались банкиры (бывшие райкомовские чинуши), распродавалось все, также неплохо шли цветмет и совесть. А еще хорошо шли наркотики. Бордовые пиджаки тусили по Невскому, что-то мрачно бубня в огромные сотовые телефоны. Народ их боялся. Интересно, что ностальгия по дворянскому и еврейскому прошлому настойчиво уходила вдаль, вместе с зубами, которые выбивали, держа непокорных привязанными к батареям. А скорбь по утраченной Совдепии, где все было правильно и так, как надо, разгоралась с новой силой. Больше того — никто даже и не ожидал такого странного поворота дел. Переломным моментом стала, по сути, новогодняя ночь 1995 года, когда бессменные кумиры представили “Старые песни о главном”. На фоне обнищания страны, отсутствия куриных яиц, молока и просто картошки, а заодно и утраты моральных ценностей, это выглядело не пародией, а — гимном. Уже тогда стало ясно: новых шедевров не будет, а белогвардейская эстетичность в поп-стиле попросту не прижилась. Возникает вопрос: почему? Плач по гимназисткам, поручикам и балам в Аничковом дворце (несмотря на усилия деятелей искусств) оказался фальшивым. Странным. Ему не верили уже те, кто плакали. Плач по чужой прабабушке — это, конечно, высокоморально, однако та прабабушка всё равно не становится родной. А своя — получила электричество только в виде “лампочки Ильича” и культуру в форме ликбеза. А заодно чахлую пенсию, и талоны на сигареты!

Приятие той, белогвардейской, стороны существовало в советской культуре, начиная уже с 1930-х годов — известно, что вождь и учитель, Сталин, любил пьесу “Дни Турбиных” и неоднократно посещал эту постановку. Со временем в искусстве сложился устойчивый образ “приличного белогвардейца”: он несчастен и враждебен лишь потому, что не понял смысла революции. Романс “Белая акация”, символизировавший белоэмигрантские настроения, исполнялся на всех концертах, а песню “Поле, русское поле” в кадре пел типичный контрреволюционер. Никита Михалков успешно и, главное, тонко разрабатывал тему ностальгии по старорежимной бытности ещё задолго до Перестройки. Это и “Раба любви”, и “Неоконченная пьеса для механического пианино”. За критикой безвольно-декадентской интеллигенции в “Неоконченной пьесе…” виделось совершенно противоположное: любовь ко всем этим старинным дачам, узорчатым шалям, цветистым романсам и — России, которую мы потеряли. В “Рабе любви” — столкновение миров, белого и красного, а экзальтированная актриса — плоть от плоти Серебряного века — только и может произнести: “Господа, вы звери…”. Ну, она права. Они – реально – звери!
Но это тогда… А в наше время…
Всё это стало частью советской парадигмы, и в михалковских картинах прослеживалось лучше всего: СССР унаследовал именно дворянскую культуру побеждённого класса, сделав её основой воспитания, образования, творчества. И вальсы Шуберта, и балы… в доме культуры — с колоннами да лепниной, и даже военные с привычной выправкой и в красивых погонах. В культовой саге “Офицеры” бывший царский военачальник передаёт эстафету красному командиру. Учащиеся пролетарских ФЗУ писали сочинения на тему духовных исканий князя Андрея — подразумевалось, что персонаж графа Толстого понятен будущему фрезеровщику. Другой Толстой — тоже граф — создавал для советских людей фантастические миры “Аэлиты”, сказочное пространство “Буратино” и великое прошлое Петра. Постулаты: служба, верность, не стяжательство, презрение к буржуазным, то есть — не дворянским (sic!), наворотам.
У советских — особенная гордость. Мы воспринимались наследниками той, старой, России, которую мы не теряли. Большевистский СССР оказался единственным социумом XX века (за исключением Англии, наверное), где хранились и пестовались аристократические вкусы. Но есть нюанс: в советской системе эти привычки прививались всему народу, а не только высшей элите.
Перестроечная же модель “старой России” оказалась пошленькой и кафешантанной, с дрыгающимися шансонетками и напомаженными князьками. Бордовые пиджаки канули в Лету. Все, кто могли уехать, уехали. Что же осталось?
Ничего героического и великого — сплошные подонки из прозы Михаила Арцыбашева или бунинские барчуки, устраивавшие себе необременительный роман с юной горничной. Россиянам подсунули фальшивку — красивую, сочную, миленькую, как открыточки Серебряного века с пухлыми дамами demi-mond-а. Они в это поигрались, как в любую новую игру, под водочку с икрой. И — бросили. Теперь ностальгируют по СССР, где было дворянское воспитание… которое они же потеряли. Ибо воспитывать их больше некому…
Нет ничего больше. Есть те же эполеты, только с особым налетом ФСБ, серенькие такие. Есть вальсы Шуберта, но они ничего не значат. И есть хруст французской булки, которая на Елисейскиx поляx. И которая доступна, как и прежде, только избранным… Удачно наворовавшим…
Светлана Гимельман